Анализ сказки “путем-дорогою” салтыкова-щедрина: идея, тема, смысл, мораль и вывод

Подскажите анализ сказки “Праздный разговор” Салтыков-Щедрин!!!! – Школьные Знания.com

Обобщенный
образ труженика – кормильца России, которого мучают угнетатели, есть и в
самых ранних сказках Щедрина: «Как один мужик двух генералов
прокормил», «Дикий помещик».

Показывая каторжную жизнь трудя­щихся
Щедрин скорбит о покорности народа, о его сми­рении перед угнетателями.

Он горько смеется над тем, как мужик по приказу генералов сам вьет
веревку, которой они его затем связывают.

Обратите внимание

Почти
во всех сказках образ народа-мужика обрисован Щедриным с любовью, дышит
несокрушимой мощью, благородством. Мужик честен, прям, добр, необычайно
сметлив и умен. Он все может: достать пищу, сшить одежду; он покоряет
стихийные силы природы, шутя переплывает «океан-море».

И к поработителям
своим мужик относится насмешливо, не теряя чувства собственного
достоинства. Генералы из сказки «Как один мужик двух генералов прокор­мил»  выглядят
жалкими пигмеями по сравнению с велика­ном мужиком. Для их изображения
сатирик использует совсем другие краски.

Они «ничего не понимают», они
трусливы и беспомощны, жадны и глупы. А между тем они мнят себя людьми
благородными, помыкают мужиком: «Спишь, лежебок!… Сейчас марш
работать!» Спасшись от смерти и разбогатев благодаря мужику, генералы
высылают ему на кухню жалкую подачку: «…

рюмку водки да пятак серебра-
веселись, мужичина!» Сатирик подчеркивает, что ждать народу от
эксплуататоров лучшей жизни бесполезно. Счастье свое народ может добыть,
только сбросив его тунеядцев.

В сказке «Дикий помещик» Щедрин
как бы обобщил свои мысли об освобождении крестьян.

Он ставит здесь
необычайно остро проблему пореформенных взаимоотно­шений
дворян-крепостников и окончательно разоренного реформой крестьянства:
«Скотинка на водопой выйдет — помещик кричит: моя вода! курица за
околицу выбредет — помещик кричит: моя земля! И земля, и вода, и воздух —
все его стало! Лучины не стало мужику в светец зажечь, прута не стало,
чем избу вымести. Вот и взмолились крестьяне всем миром к господу богу:

— Господи! легче нам пропасть и с детьми малыми, нежели всю жизнь так маяться!»

Этот
помещик, как и генералы из другой сказки, не имел никакого представления
о труде. Брошенный своими крестьянами, он сразу превращается в грязное и
дикое животное. Он становится лесным хищником. Внешний человеческий
облик дикий помещик, как и генералы, при­обретает снова лишь после того,
как возвращаются его крестьяне.

Ругая дикого помещика за глупость,
исправник говорит ему, что без мужицких податей и повинностей
государство существовать не может, что без мужиков все умрут с голоду,
«на базаре ни куска мяса, ни фунта хлеба купить нельзя», да и денег у
господ не будет.

Народ — создатель богатства, а правящие классы лишь
потребители этого богатства.

Важно

Над
вопросом о путях изменения общественного строя России тщетно бьются
Лева-дурак (в сказке «Дурак»), сезонные рабочие из «Путем-дорогою»,
ворон-челобитчик из одноименной сказки, карась-идеалист, мальчик Сережа
из «Рождественской сказки» и многие другие.

Героями сказок «Самоотверженный заяц» и
«Здраво-мысленный заяц» выступают обыватели-трусы, надеющие­ся на
доброту хищников.

Зайцы не сомневаются в праве волка и лисицы лишить их
жизни, они считают вполне естественным, что сильный поедает слабого, но
надеются растрогать волчье сердце своей честностью и покорностью. «А
может быть, волк меня… ха-ха…

и помилует!» Хищники остаются
хищниками. Зайцев не спасает, что они «револю­ций не пущали, с оружием в
руках не выходили».

Олицетворением
бескрылой и пошлой обывательщи­ны стал щедринский премудрый пискарь —
герой одно­именной сказки.

Смыслом жизни этого «просвещенного,
умеренно-либерального» труса было самосохранение, уход от столкновений,
от борьбы. Поэтому пискарь прожил до глубокой старости невредимым. Но
жизнь эта была унизи­тельна.

Она состояла из непрерывного дрожания за
свою шкуру. «Он жил и дрожал — только и всего».

Наиболее
резко и открыто сарказм Щедрина проявил­ся в сказках/

Источник: https://znanija.com/task/23252091

Салтыков-Щедрин – Путем-дорогою

Шли путем-дорогою два мужика: Иван Бодров да Федор Голубкин. Оба были односельчане и соседи по дворам, оба только что в весенний мясоед женились.

С апреля месяца жили они в Москве в каменщиках и теперь выпросились у хозяина в побывку домой на сенокосное время.

Предстояло пройти от железной дороги верст сорок в сторону, а этакую махину, пожалуй, и привычный мужик в одни сутки не оплетёт.

Совет

Шли они не торопко, не надрываясь. Вышли ранним утром, а теперь солнце уж высоко стояло. Они отошли всего верст пятнадцать, как ноги уж потребовали отдыха, тем больше, что день выдался знойный, душный. Но, высматривая по сторонам, не встретится ли стога сена, под которым можно было бы поесть и соснуть, они оживленно между собой разговаривали.

– Ты что домой, Иван, несешь? – спросил Федор.

– Да три пятишницы хозяин до расчета дал. Одну-то, признаться, в Москве еще на мелочи истратил, а две домой несу.

– И я тоже. Да только куда с двумя пятишницами повернешься?

– Тут и в пир, и в мир, а отец велел сказать, что какая-то старая недоимка нашлась, так понуждают. Пожалуй, и все туда уйдет.

– А у нас и хлеба-то до нового не хватит. Пришел сенокос, руки-то целый день намахаешь, так поневоле есть запросишь. Ничего-то у нас нет, ни хлеба, ни соли, а тоже людьми считаемся. Говорят: «вы каменщики, в Москве работаете, у вас должны деньги значиться…» А сколько их и по осени-то принесешь!

– Худо наше крестьянское житье! Нет хуже.

– Чего еще!

Путники вздохнули и несколько минут шли молча.

– Что-то теперь наши делают? – опять начал Федор.

– Что делают! Чай, навоз вывезли; пашут… и пашут, и боронят, и сеют; круглое лето около земли ходят, а все хлеба нет. Сряду три года то вымокнет, то сухмень высушит, то градом побьет… Как-то нынче господь совершит!

– А у меня, брат, и еще горе. К Дуньке волостной старшина увязался; не дает бабе проходу, да и вся недолга. Свах с подарками засылает; одну батюшко вожжами поучил, так его же на три дня в холодную засадили.

– И ничего не поделаешь! Помнишь, как летось Прохорова Матренка задавилась? Тоже старшина… Терпела-терпела, да и в петлю…

– Нам худо, а бабам нашим еще того хуже. Мы, по крайности, в Москву сходим, на свет поглядим, а баба – куда она пойдет? Словно к тюрьме прикованная. Ноги и руки за лето иссекутся; лицо, словно голенище, черное сделается, и на человека-то не похоже. И всякий-то норовит ее обидеть да обозвать…

– Давай-ка, Федя, песню с горя споем!

Стали петь песню, но с горя и с устатку как-то не пелось.

– А что, Иван, я хотел тебя спросить: где Правда находится? – молвил Федор.

– И я тоже не однова спрашивал у людей: «Где, мол, Правда, где ее отыскать?» А мне один молодой барин в Москве сказал, будто она на дне колодца сидит спрятана.

– Ишь ведь! Кабы так, давно бы наши бабы ее оттоле бадьями вытащили, – пошутил Федор.

– Известно, посмеялся надо мной барчук. Им что! Они и без Правды проживут. А нам Неправда-то оскомину набила.

– Старики сказывают, что дедушко Еремей еще при старом барине все Правды искал; да Правда-то, вишь, изувечила его.

– Прежде многие Правду разыскивали; тяжельше, стало быть, жить было, да и сердце у стариков болело. Одна барщина сколько народу сгубила. В поле – смерть, дома – смерть, везде,.. Придет крестьянин о празднике в церковь, а там на всех стенах Правда написана, только со стены-то ее не снимешь.

– Это правда твоя, что не снимешь. Что крестьянин? Он и видит, да глаз неймет. Темные мы люди, бессчастные; вздохнешь да поплачешь: «Господи, помилуй!»- только и всего. И молиться-то мы не умеем.

– Прежде ходоки такие были, за мир стояли. Соберется, бывало, ходок, крадучись, в Петербург, а его оттоле по этапу…

Читайте также:  Критика о комедии "недоросль" фонвизина, отзывы критиков и писателей

– Все-таки прежде хоть насчет Правды лучше было. И старики детям наказывали: «Одолела нас Неправда, надо Правды искать». Батюшко сказывал: «Такое сердце у дедушки Еремея было – так и рвется за мир постоять!» И теперь он на печи изувеченный лежит; в чем душа, а все о Правде твердит! Только нынче его уж не слушают.

– То-то, что легче, говорят, стало – оттого и Еремея не слушают. Кому нынче Правда нужна? И на сходке, и в кабаке»- везде нонче легость…

– Прежде господа рвали душу, теперь – мироеды да кабатчики. Во всякой деревне мироед завелся: рвет христианские души, да и шабаш.

– Возьмем хоть бы Василия Игнатьева – какие он себе хоромы на христианскую кровь взбодрил. Крышу-то красную за версту видно; обок лавка, а он стоит в дверях да брюхо об косяк чешет.

– И все к нему с почтением. Старшина приедет – с ним вместе бражничает, долги его прежде казенных податей собирает; становой приедет – тоже у него становится. У него и щи с убоиной, и водка. Летось молодой барин из Питера приезжал – сейчас: «Попросите ко мне Василия Игнатьича!..» – «Ну что, Василий Игнатьич, все ли подобру-поздорову? хорошо ли торгуете?»

– Чайку вместе попьемте… вы, дескать, настоящий добрый русский крестьянин! печетесь о себе, другим пример показываете… И ежели, мол, вам что нужно, так пишите ко мне в Петербург.

– Одворицу выкупил, да надел на семь душ! Совсем из мира увольнился, сам барин.

– А теперь мир ему в ноги кланяется, как придет время подати вносить. Миром ему и сенокос убирают, и хлеб жнут…

– Вот так легость! Нет, ты скажи, где же Правду искать?

– У бога она, должно быть. Бог ее на небо взял и не пущает.

Опять смолкли спутники, опять завздыхали. Но Федор верил, что не может этого статься, чтобы Правды не было на свете, и ему не по нраву было, что товарищ его относится к этой вере так легко.

– Нет, я попробую, – сказал он. – Я как приду, так сейчас же к дедушке Еремею схожу. Все у него выспрошу, как он Правду разыскивал.

– А он тебе расскажет, как его в части секли, как по этапу гнали, да в Сибирь совсем было собрали, только барин вдруг спохватился: «Определить Еремея лесным сторожем!» И сторожил он барские леса до самой воли, жил в трущобе, и никого не велено было пускать к нему. Нет уж, лучше ты этого дела не замай!

– Никак этого сделать нельзя. Возьми хоть Дуньку: как я приду, сейчас она мне все расскажет… Что ж я столбом, что ли, перед ней стоять буду? Нет, тут и до смертного случая недалеко. Я ему кишки, псу несытому, выпущу!

– Ишь ведь! Все говорил об Правде, а теперь на кишки своротил. Разве это Правда? знаешь ли ты, что за такую Правду с тобой сделают?

– И пущай делают. По-твоему, значит, так и оставить. «Приходите, мол, Егор Петрович: моя Дунька завсегда…» Нет, это надо оставить! Сыщу я Правду, сыщу!

– Ах ты, жарынь какая! – молвил Иван, чтобы переменить разговор. – Скоро, поди, столб будет, а там деревнюшка. Туда, что ли, полдничать пойдем или в поле отдохнем?

Но Федор не мог уж угомониться и все бормотал: «Сыщу я Правду, сыщу!»

– А я так думаю, что ничего ты не сыщешь, потому что нет Правды для нас: время, вишь, не наступило! – сказал Иван. – Ты лучше подумай, на какие деньги хлеба искупить, чтобы до нового есть было что.

– К тому же Василию Игнатьеву пойдем, в ноги поклонимся! – угрюмо ответил Федор.

– И то придется; да десятину сенокоса ему за подожданье уберем! Батюшко, пожалуй, скажет: «Чем на платки жене да на кушаки третью пятишницу тратить, лучше бы на хлеб ее сберег».

– Терпим и холод, и голод, каждый год все ждем: авось будет лучше… доколе же? Ин и в самом деле Правды на свете нет! так только, попусту, люди болтают: «Правда, Правда…» – а где она?!

– Намеднись начетчик один в Москве говорил мне: «Правда – у нас в сердцах. Живите по правде – и вам, и всем хорошо будет».

– Сыт, должно быть, этот начетчик, оттого и мелет.

– А может, и господа набаловали. Простой, дескать, мужик, а какие речи говорит! Ему-то хорошо, так он и забыл, что другим больно.

В это время навстречу путникам мелькнул полусгнивший верстовой столб, на котором едва можно было прочитать: «От Москвы 18, от станции Рудаки 3 версты».

– Что ж, в поле отдохнем? – спросил Иван. – Вон и стожок близко.

– Известно, в поле, а то где ж? в деревне, что ли, харчиться?

Товарищи свернули с дороги и сели под тенью старого, накренившегося стога.

– Есть же люди, – заметил Иван, снимая лапти, – у которых еще старое сено осталось. У нас и солому-то с крыш по весне коровы приели.

Начали полдничать: добыли воды да хлеб из мешков вынули – вот и еда готова. Потом вытащили из стога по охапке сена и улеглись.

– Смотри, Федя, – молвил Иван, укладываясь и позевывая, – во все стороны сколько простору! Всем место есть, а нам…

Сюжет сказки Путем-дорогою

Односельчане Фёдор Голубкин и Иван Бобров возвращались с заработков домой на сенокос. Им предстоял долгий путь. Постепенно мужики разговорились о своей нелёгкой жизни.

Оказывается, работали они в Москве каменщиками несколько месяцев, но денег им выплатили мало. Фёдор пожаловался, что к его жене Дуне пристаёт волостной старшина.

Затем оба сошлись во мнении, что бабам-крестьянкам живётся ещё хуже, чем мужикам. Далее попробовали песню петь, но от печали и усталости им не пелось.
Фёдор спрос о том, где Правду можно найти.

Ведь раньше люди её искали, боролись за неё, но постепенно она никому не нужна стала.

Господа богатеют, а бедняки едва выживают, хоть и работают не покладая рук. Иван сказал, что Бог, наверное, Правду на небо забрал.

Фёдор с ним не согласился и пообещал разузнать об этом у дедушки Еремея, которого не раз наказывали за стремление Правду отыскать.

Иван же был уверен, что для таких, как они, Правды нет нигде, и советовал подумать, как запастись хлебом, чтобы до нового урожая хватило.

Обратите внимание

Наступил знойный полдень. Мужики сели под старым накренившимся стогом сена отдохнуть, покушать и воды попить. Потом посмотрели вокруг. Простор. Свобода. Всем место есть, а им – нет.

Другие тексты:

← Пропала совесть↑ Салтыков-ЩедринРождественская сказка →

Источник: http://sochinite.ru/biblioteka/skazka-saltykova-shchedrina/saltyikov-shhedrin-putem-dorogoyu

Путем-дорогою

Хранители сказок | Сказки Салтыкова-Щедрина М.Е.

Шли путем-дорогою два мужика: Иван Бодров да Федор Голубкин. Оба были односельчане и соседи по дворам, оба только что в весенний мясоед женились. С апреля месяца жили они в Москве в каменщиках и теперь выпросились у хозяина в побывку домой на сенокосное время. Предстояло пройти от железной дороги верст сорок в сторону, а этакую махину, пожалуй, и привычный мужик в одни сутки не оплетёт.

Совет

Шли они не торопко, не надрываясь. Вышли ранним утром, а теперь солнце уж высоко стояло. Они отошли всего верст пятнадцать, как ноги уж потребовали отдыха, тем больше, что день выдался знойный, душный. Но, высматривая по сторонам, не встретится ли стога сена, под которым можно было бы поесть и соснуть, они оживленно между собой разговаривали.

— Ты что домой, Иван, несешь? — спросил Федор.

— Да три пятишницы хозяин до расчета дал. Одну-то, признаться, в Москве еще на мелочи истратил, а две домой несу.

Читайте также:  Характеристика григория печорина в романе "герой нашего времени": описание внешности и характера

— И я тоже. Да только куда с двумя пятишницами повернешься?

— Тут и в пир, и в мир, а отец велел сказать, что какая-то старая недоимка нашлась, так понуждают. Пожалуй, и все туда уйдет.

— А у нас и хлеба-то до нового не хватит. Пришел сенокос, руки-то целый день намахаешь, так поневоле есть запросишь. Ничего-то у нас нет, ни хлеба, ни соли, а тоже людьми считаемся. Говорят: «вы каменщики, в Москве работаете, у вас должны деньги значиться…» А сколько их и по осени-то принесешь!

— Худо наше крестьянское житье! Нет хуже.

— Чего еще!

Путники вздохнули и несколько минут шли молча.

— Что-то теперь наши делают? — опять начал Федор.

— Что делают! Чай, навоз вывезли; пашут… и пашут, и боронят, и сеют; круглое лето около земли ходят, а все хлеба нет. Сряду три года то вымокнет, то сухмень высушит, то градом побьет… Как-то нынче господь совершит!

— А у меня, брат, и еще горе. К Дуньке волостной старшина увязался; не дает бабе проходу, да и вся недолга. Свах с подарками засылает; одну батюшко вожжами поучил, так его же на три дня в холодную засадили.

— И ничего не поделаешь! Помнишь, как летось Прохорова Матренка задавилась? Тоже старшина… Терпела-терпела, да и в петлю…

— Нам худо, а бабам нашим еще того хуже. Мы, по крайности, в Москву сходим, на свет поглядим, а баба — куда она пойдет? Словно к тюрьме прикованная. Ноги и руки за лето иссекутся; лицо, словно голенище, черное сделается, и на человека-то не похоже. И всякий-то норовит ее обидеть да обозвать…

— Давай-ка, Федя, песню с горя споем!

Стали петь песню, но с горя и с устатку как-то не пелось.

— А что, Иван, я хотел тебя спросить: где Правда находится? — молвил Федор.

— И я тоже не однова спрашивал у людей: «Где, мол, Правда, где ее отыскать?» А мне один молодой барин в Москве сказал, будто она на дне колодца сидит спрятана.

— Ишь ведь! Кабы так, давно бы наши бабы ее оттоле бадьями вытащили, — пошутил Федор.

— Известно, посмеялся надо мной барчук. Им что! Они и без Правды проживут. А нам Неправда-то оскомину набила.

— Старики сказывают, что дедушко Еремей еще при старом барине все Правды искал; да Правда-то, вишь, изувечила его.

— Прежде многие Правду разыскивали; тяжельше, стало быть, жить было, да и сердце у стариков болело. Одна барщина сколько народу сгубила. В поле — смерть, дома — смерть, везде,.. Придет крестьянин о празднике в церковь, а там на всех стенах Правда написана, только со стены-то ее не снимешь.

— Это правда твоя, что не снимешь. Что крестьянин? Он и видит, да глаз неймет. Темные мы люди, бессчастные; вздохнешь да поплачешь: «Господи, помилуй!»- только и всего. И молиться-то мы не умеем.

— Прежде ходоки такие были, за мир стояли. Соберется, бывало, ходок, крадучись, в Петербург, а его оттоле по этапу…

— Все-таки прежде хоть насчет Правды лучше было. И старики детям наказывали: «Одолела нас Неправда, надо Правды искать». Батюшко сказывал: «Такое сердце у дедушки Еремея было — так и рвется за мир постоять!» И теперь он на печи изувеченный лежит; в чем душа, а все о Правде твердит! Только нынче его уж не слушают.

— То-то, что легче, говорят, стало — оттого и Еремея не слушают. Кому нынче Правда нужна? И на сходке, и в кабаке»- везде нонче легость…

— Прежде господа рвали душу, теперь — мироеды да кабатчики. Во всякой деревне мироед завелся: рвет христианские души, да и шабаш.

— Возьмем хоть бы Василия Игнатьева — какие он себе хоромы на христианскую кровь взбодрил. Крышу-то красную за версту видно; обок лавка, а он стоит в дверях да брюхо об косяк чешет.

— И все к нему с почтением. Старшина приедет — с ним вместе бражничает, долги его прежде казенных податей собирает; становой приедет — тоже у него становится. У него и щи с убоиной, и водка. Летось молодой барин из Питера приезжал — сейчас: «Попросите ко мне Василия Игнатьича!..» — «Ну что, Василий Игнатьич, все ли подобру-поздорову? хорошо ли торгуете?»

— Чайку вместе попьемте… вы, дескать, настоящий добрый русский крестьянин! печетесь о себе, другим пример показываете… И ежели, мол, вам что нужно, так пишите ко мне в Петербург.

— Одворицу выкупил, да надел на семь душ! Совсем из мира увольнился, сам барин.

— А теперь мир ему в ноги кланяется, как придет время подати вносить. Миром ему и сенокос убирают, и хлеб жнут…

— Вот так легость! Нет, ты скажи, где же Правду искать?

— У бога она, должно быть. Бог ее на небо взял и не пущает.

Опять смолкли спутники, опять завздыхали. Но Федор верил, что не может этого статься, чтобы Правды не было на свете, и ему не по нраву было, что товарищ его относится к этой вере так легко.

— Нет, я попробую, — сказал он. — Я как приду, так сейчас же к дедушке Еремею схожу. Все у него выспрошу, как он Правду разыскивал.

— А он тебе расскажет, как его в части секли, как по этапу гнали, да в Сибирь совсем было собрали, только барин вдруг спохватился: «Определить Еремея лесным сторожем!» И сторожил он барские леса до самой воли, жил в трущобе, и никого не велено было пускать к нему. Нет уж, лучше ты этого дела не замай!

— Никак этого сделать нельзя. Возьми хоть Дуньку: как я приду, сейчас она мне все расскажет… Что ж я столбом, что ли, перед ней стоять буду? Нет, тут и до смертного случая недалеко. Я ему кишки, псу несытому, выпущу!

— Ишь ведь! Все говорил об Правде, а теперь на кишки своротил. Разве это Правда? знаешь ли ты, что за такую Правду с тобой сделают?

— И пущай делают. По-твоему, значит, так и оставить. «Приходите, мол, Егор Петрович: моя Дунька завсегда…» Нет, это надо оставить! Сыщу я Правду, сыщу!

— Ах ты, жарынь какая! — молвил Иван, чтобы переменить разговор. — Скоро, поди, столб будет, а там деревнюшка. Туда, что ли, полдничать пойдем или в поле отдохнем?

Но Федор не мог уж угомониться и все бормотал: «Сыщу я Правду, сыщу!»

— А я так думаю, что ничего ты не сыщешь, потому что нет Правды для нас: время, вишь, не наступило! — сказал Иван. — Ты лучше подумай, на какие деньги хлеба искупить, чтобы до нового есть было что.

— К тому же Василию Игнатьеву пойдем, в ноги поклонимся! — угрюмо ответил Федор.

— И то придется; да десятину сенокоса ему за подожданье уберем! Батюшко, пожалуй, скажет: «Чем на платки жене да на кушаки третью пятишницу тратить, лучше бы на хлеб ее сберег».

— Терпим и холод, и голод, каждый год все ждем: авось будет лучше… доколе же? Ин и в самом деле Правды на свете нет! так только, попусту, люди болтают: «Правда, Правда…» — а где она?!

— Намеднись начетчик один в Москве говорил мне: «Правда — у нас в сердцах. Живите по правде — и вам, и всем хорошо будет».

— Сыт, должно быть, этот начетчик, оттого и мелет.

— А может, и господа набаловали. Простой, дескать, мужик, а какие речи говорит! Ему-то хорошо, так он и забыл, что другим больно.

В это время навстречу путникам мелькнул полусгнивший верстовой столб, на котором едва можно было прочитать: «От Москвы 18, от станции Рудаки 3 версты».

— Что ж, в поле отдохнем? — спросил Иван. — Вон и стожок близко.

Читайте также:  Критика п. палиевского о романе "мастер и маргарита" булгакова (анализ)

— Известно, в поле, а то где ж? в деревне, что ли, харчиться?

Товарищи свернули с дороги и сели под тенью старого, накренившегося стога.

— Есть же люди, — заметил Иван, снимая лапти, — у которых еще старое сено осталось. У нас и солому-то с крыш по весне коровы приели.

Начали полдничать: добыли воды да хлеб из мешков вынули — вот и еда готова. Потом вытащили из стога по охапке сена и улеглись.

— Смотри, Федя, — молвил Иван, укладываясь и позевывая, — во все стороны сколько простору! Всем место есть, а нам…

Хранители сказок | Сказки Салтыкова-Щедрина М.Е.

Источник: http://hobbitaniya.ru/shedrin/shedrin27.php

Готовые школьные сочинения

Окт
27 2010

Проблемы и образы в сказках Щедрина

Сказки Щедрина в миниатюре содержат в себе проблемы и образы всего творчества великого сатирика. Из  тридцати двух сказок двадцать девять были написаны в  последнее десятилетие его жизни (большинство с 1882 по  1886 годы), и лишь три сказки были созданы в 1869 году.

  Сказки как бы подводят итог сорокалетней творческой  деятельности писателя.  К сказочному жанру Щедрин прибегал в своем творчестве часто.

Элементы сказочной фантастики есть и в  «Истории одного города», а в сатирический роман «Современная идиллия» и хронику «За рубежом» включены законченные сказки. Не случайно расцвет этого жанра приходится у Щедрина на 80-е годы.

Важно

Именно в этот период  разгула политической реакции в России сатирику приходилось выискивать форму, наиболее удобную для обхода  цензуры и вместе с тем наиболее близкую, понятную  простому читателю. 

Создавая свои сказки, Щедрин опирался не только на  опыт народного творчества, но и на сатирические басни  великого Крылова, на традиции западноевропейской сказки.

Он создал новый, оригинальный жанр политической  сказки, в которой сочетаются фантастика с реальностью.  Как и во всем творчестве Щедрина, в сказках противостоят две социальные силы: трудовой народ и его эксплуататоры.

Народ выступает под масками добрых и беззащитных зверей и птиц (а часто и без маски, под именем  «мужик»), эксплуататоры – в образах хищников.

Символом крестьянской России, замученной эксплуататорами,  является образ Коняги из одноименной сказки. Коняга –  крестьянин, труженик, источник жизни для всех. Благодаря ему растет хлеб на необъятных полях России, но сам он  не имеет права есть этот хлеб. Его удел – вечный каторжный труд.

«Нет конца работе! Работой исчерпывается весь  смысл его существования…» – восклицает сатирик.  Обобщенный образ труженика – кормильца России,  которого мучают угнетатели, есть и в самых ранних сказках  Щедрина: «Как один мужик двух генералов прокормил»,  «Дикий помещик».

Показывая каторжную жизнь трудящихся, Щедрин скорбит о покорности народа, о его смирении перед угнетателями.

Он горько смеется над тем, как  мужик по приказу генералов сам вьет веревку, которой они  его затем связывают.  Почти во всех сказках образ народа-мужика обрисован  Щедриным с любовью, дышит несокрушимой мощью,  благородством. Мужик честен, прям, добр, необычайно  сметлив и умен.

Он все может: достать пищу, сшить одежду;  он покоряет стихийные силы природы, шутя переплывает  «океан-море». И к поработителям своим мужик относится  насмешливо, не теряя чувства собственного достоинства.

  Генералы из сказки «Как один мужик двух генералов прокормил» выглядят жалкими пигмеями по сравнению с великаном мужиком.

Совет

Для их изображения сатирик использует  совсем другие краски. Они «ничего не понимают», они  трусливы и беспомощны, жадны и глупы.

А между тем они  мнят себя людьми благородными, помыкают мужиком:  «Спишь, лежебок!… Сейчас марш работать!» Спасшись от  смерти и разбогатев благодаря мужику, генералы высылают  ему на кухню жалкую подачку: «…рюмку водки да пятак  серебра: веселись, мужичина!» Сатирик подчеркивает, что  ждать народу от эксплуататоров лучшей жизни бесполезно. 

Счастье свое народ может добыть, только сбросив его  тунеядцев.  В сказке «Дикий помещик» Щедрин как бы обобщил  свои мысли об освобождении крестьян.

Он ставит здесь  необычайно остро проблему пореформенных взаимоотношений дворян-крепостников и окончательно разоренного  реформой крестьянства: «Скотинка на водопой выйдет –  помещик кричит: моя вода! курица за околицу выбредет –  помещик кричит: моя земля! И земля, и вода, и воздух –  все его стало! Лучины не стало мужику в светец зажечь,  прута не стало, чем избу вымести. Вот и взмолились  крестьяне всем миром к господу богу:  – Господи! легче нам пропасть и с детьми малыми,  нежели всю жизнь так маяться!» 

Этот помещик, как и генералы из другой сказки, не  имел никакого представления о труде. Брошенный своими  крестьянами, он сразу превращается в грязное и дикое  животное. Он становится лесным хищником.

Внешний  человеческий облик дикий помещик, как и генералы, приобретает снова лишь после того, как возвращаются его  крестьяне.

Ругая дикого помещика за глупость, исправник  говорит ему, что без мужицких податей и повинностей  государство существовать не может, что без мужиков все  умрут с голоду, «на базаре ни куска мяса, ни фунта хлеба  купить нельзя», да и денег у господ не будет.

Народ –  создатель богатства, а правящие классы лишь потребители  этого богатства.

Обратите внимание

  Над вопросом о путях изменения общественного строя  России тщетно бьются Лева-дурак (в сказке «Дурак»),  сезонные рабочие из «Путем-дорогою», ворон-челобитчик  из одноименной сказки, карась-идеалист, мальчик Сережа  из «Рождественской сказки» и многие другие.  Героями сказок «Самоотверженный заяц» и «Здраво-мысленный заяц» выступают обыватели-трусы, надеющиеся на доброту хищников. Зайцы не сомневаются в праве  волка и лисицы лишить их жизни, они считают вполне  естественным, что сильный поедает слабого, но надеются  растрогать волчье сердце своей честностью и покорностью.  «А может быть, волк меня… ха-ха… и помилует!»

 Хищники  остаются хищниками. Зайцев не спасает, что они «революций не пущали, с оружием в руках не выходили».    Олицетворением бескрылой и пошлой обывательщины стал щедринский премудрый пискарь – герой одноименной сказки.

Смыслом жизни этого «просвещенного,  умеренно-либерального» труса было самосохранение, уход  от столкновений, от борьбы. Поэтому пискарь прожил до  глубокой старости невредимым. Но жизнь эта была унизительна. Она состояла из непрерывного дрожания за свою  шкуру.

«Он жил и дрожал – только и всего».

 Наиболее резко и открыто сарказм Щедрина проявился в сказках, изображающих бюрократический аппарат  самодержавия и правящие верхи вплоть до царя. В сказках  «Игрушечного дела людишки», «Недреманное око»,  «Праздный разговор» предстают образы чиновников, грабящих народ.

  В сказке «Орел-меценат» дана уничтожающая пародия  на царя и правящие классы. Орел – враг науки, искусства,  защитник тьмы и невежества. Он уничтожил соловья за его  вольные песни, грамотея дятла «нарядил… в кандалы и  заточил в дупло навечно», разорил ворон-мужиков.

Кончилось тем, что вороны взбунтовались, «снялись всем  стадом с места и полетели», оставив орла умирать голодной  смертью. «Сие да послужит орлам уроком!» – многозначительно заключает сказку сатирик.

  С необычайной смелостью и прямотой о гибели самодержавия говорится в сказке «Богатырь». В ней автор  высмеивает веру в «гнилого» Богатыря, отдавшего на разгром и издевательство свою многострадальную страну.

  Иванушка-дурачок «перешиб дупло кулаком», где спал  Богатырь, и показал всем, что он давно сгнил, что помощи  от Богатыря ждать нельзя. 

Важно

Маски животного мира не могли скрыть политическое  содержание сказок Щедрина. Перенесение человеческих  черт на животный мир создавало комический эффект,  наглядно обнажало нелепость существующей действительности.  Язык щедринских сказок глубоко народен, близок к  русскому фольклору. Сатирик использует традиционные  сказочные приемы, образы, пословицы, поговорки, присказки. 

В сказке-элегии герой изливает свою душу, упрекает  себя в отрыве от активного действия. Это мысли самого  Щедрина.  Образы сказок вошли в обиход, стали нарицательными  и живут многие десятилетия. 

Нужна шпаргалка? Тогда сохрани – » Проблемы и образы в сказках Щедрина . Литературные сочинения!

Источник: http://www.testsoch.net/problemy-i-obrazy-v-skazkax-shhedrina/

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector